воскресенье, 30 октября 2016 г.

восполнение дерриды

Восполнение

Логика восполнения является ключевой для понимания философского проекта Деррида[13]:16—17. Концепт был разработан в процессе изучения Руссо.

Восполнение есть логика, по которой работают различание, наличие и все другие понятия и процессы метафизики[4]:717. Восполнение относится и к наличию, и к отсутствию. Восполнение есть способ достраивания целого в природе — культуре, поскольку всегда имеется недостаток чего-либо. Оно может быть нормой, правилом, структурой, законом, системой, игрой т. д. Восполнение есть необходимый элемент человеческой жизни (например, забота матери о ребёнке или психологический механизм компенсации)[7]:145. Оно выходит за рамки языка и философии, его практически невозможно помыслить разумом[4]:717, хотя восполнение и есть условие его существования. Восполнение представляет собой такой принцип функционирования разума, который нельзя описать, находясь внутри него.
Деррида уделяет Руссо большое внимание в « О грамматологии». Метафизическая установка Руссо — это его «чувствующее когито», аналогичное декартовскому. Это «когито» выступает в роли модели наличия. Деррида использует понятие восполнения как ключевое для деконструкции Руссо[4]:717. Восполнение выходит за рамки наслаждения — воздержания: Руссо одновременно и не непорочен (мастурбация) и девственен[7]:121. Происхождение общества у Руссо подчиняется восполнению: он описывает общество, которое уже сформировано, но в то же время ещё не извращено. Теория языка Руссо рассматривается Деррида аналогичным образом. Письменность в этой теории была проявлением болезни, а речь (звук, пение) оставалась выражением «чистой» природы. Он рассматривал письменность как болезнь языка, тогда как речь, чистый звук выступали для него олицетворением «чистой» природы в языке. Выступая против письма, Руссо в некотором смысле восстанавливал его авторитет, поскольку считал, что письменность можно дополнить речью. Такое неоднозначное отношение к языку было проявлением восполнения[10]:265—266.
Нормы права провозглашаются универсальными, но реально действуют на ограниченной территории. Деррида ставил вопрос: кто является обладателем прав – человек или гражданин? Закреплённость права за гражданином отсылает к внешним механизмам: городу, государству. Таким образом, человек как таковой оказывается лишенным прав. Известен пример с принятием американской Декларации прав человека. Текст создан одним человеком, подписан группой людей, которые представляют народ. В свою очередь народ ссылается на Бога. Деррида ставит вопрос о том, кого представляют представляемые, то есть народ. В итоге выясняется, что текст Декларации отсылает к Богу[7]:51.

Наши отношения с прошлым, ответственность и долг перед умершими всегда выражаются через скорбь. Скорбь направлена на прошлое, на умерших, поскольку у нас есть ответственность перед ними, а у мертвых, в свою очередь, есть требования к нам. Однако мы ничего не можем сделать для умерших, лишь засвидетельствовать скорбь. Мы можем только выполнять акт скорби – этическое и политическое действие в настоящем и будущем. Поэтому скорбь есть апория[17]:143. В акте скорби каждый хочет интериоризировать умершего Другого, вернуть его в настоящее. Но воскресение умерших невозможно; скорбь есть «успешная неудача» («невозможная скорбь»), поскольку «успешная скорбь» невозможна или невыносима (а также неэтична и несправедлива)[17]:144.

Скорбь позволяет расширить взгляд на будущее, через артикуляцию «мессианского» (идея мессианского отсылает к Беньямину и Левинасу). Мессианское относится к ожиданию будущих событий, будущих возможностей. Это «мессианское без мессианства». Будущее связано с памятью: чувство долга по отношению к умершим несёт в себе страх их будущего возвращения в виде «привидений». Однако мы в то же время хотим присвоить умершего Другого. Таким образом, страх перед прошлым сочетается с надеждой на будущее возвращение[17]:144.

Деррида различает «призраки» и «привидения». Призрак (например, призрак Маркса) не жив и не мертв, он есть воображаемая нами проекция Другого, причём наблюдаемая с разных точек зрения. Призраки приходят из будущего, и их надо не изгонять (как делал, например, Фрэнис Фукуяма в своей книге о конце истории), а обеспечивать правами. Привидения же всегда возвращаются из прошлого. Вместе с тем, отношение Деррида к будущему неоднозначно: из будущего может прийти не только справедливость, но и несправедливость.

Данная книга знаменует окончательное самоопределение Деррида как противника современных «так называемых либеральных демократий» и их «медийных технологий»[15]:230.
Гостеприимство выходит за правовые или этические рамки. Гостеприимное поведение не должно определяться правилами, поскольку каждый такой акт уникален, креативен и предполагает этическую ответственность. Сведение гостеприимства к правилам перечеркивает само гостеприимство. Акт гостеприимства есть попытка найти место встречи между принимающим и гостем. Применительно к французской реальности речь идет о контакте между французскими культурой, языком, правом и «гостем». Творчество и ответственность состоят в «изобретении» этого места встречи. Политическая ответственность в данном случае означает стремление найти оптимальное соотношение между творчеством и соблюдением правила. Деррида размышлял о религии (прежде всего, исламе) в связи с гостеприимством. В исламской традиции нет разделения частной и публичной сферы, и возникает проблема навязывания европоцентристского принципа светскости. В то же время, сам гость может вести себя насильственно. Эти проблемы оставались с точки зрения Деррида трудно разрешимыми
прощение фундаментально разделено на безусловное прощение и прощение при условии раскаяния, однако в таком случае виновный признает преступление и перестает быть собственно виновным, ищущим прощения. Таким образом, прощение перестает быть прощением. Настоящее же прощение представляет собой апорию: как можно простить непростительное?[18]:19 Для Деррида прощение прощает только непростительное, иначе это не прощение. Оно даже невозможно и безумно (как и справедливость). Идея прощения подразумевает безусловность помилования. Полемизируя с Ханной Арендт(которая считала, что возможность прощения соответствует возможности наказания), Деррида утверждал безусловность прощения[7]:264.
Деррида радикализовал понятие дара, отмечая, что даже само осознание дара как такового ведёт к его исчезновению, поскольку подразумевает возможность возврата
Демократия ещё не наступила, говоря о ней, мы говорим о чём-то новом, употребляя старое слово. Она всегда отсылает в другое место и время, всегда запаздывает и всегда не закончена; так у Деррида возникает «отсроченная демократия». Отсроченная демократия вместе с тем не есть нечто данное, а то событие, которого никогда не было, но которое ещё должно произойти в будущем. Демократия есть непредсказуемое будущее, которое будет основано, в том числе, и на новом понимании гостеприимства. Такая демократия находится на «невозможном» стыке права и справедливости, причём, она есть квази-идеал, а не идеал или идея. Деррида использует термин «новое Просвещение» для обозначения этих будущих возможностей
Основная цель Деррида — борьба с европейской философской традицией[4]:661с помощью созданного им проекта деконструкции. Для Деррида такая борьба имеет позитивный смысл и позволяет обновить понимание места человека в мире. Деррида постоянно подвергался критике по самым разным вопросам: от излишней педантичности при анализе текстов до обвинений в обскурантизме.
Язык создает представления человека о мире. Деррида видит фундаментальное противоречие между изначальной «нелогичностью» языка и стремлением навязать ему законы логики. Западная философская традиция имплицитно несёт в себе предположение о том, что эти законы описывают реальность внешнего мира. Такая установка ведёт к появлению бинарных оппозиций (основанных, в частности, на законе исключенного третьего). Существуя в языке, они несут в себе внутренние противоречия («апории»). Апории пронизывают западную философию и, более широко, человеческое мышление
Метафизика (сам термин Деррида заимствует у Хайдеггера) есть пространство философии, в основе которой лежит логоцентризм[9]:209. Метафизика ограничена системами бинарных оппозиций (чувственное / умопостигаемое, правда / ложь, добро / зло, тело /душа, речь / письмо, культура /природа и т. д.)[4]:661. Одна из оппозиций всегда стремится к доминированию. Выявление данных понятий и есть основная цель деконструкции Деррида. Этому должна способствовать новая дисциплина — «грамматология» (которая затем стала деконструкцией)[8]:54. Деконструкция раскрывает первичные установки философии (и европейской культуры в целом), на которых фундируются все остальные постулаты и границы, что показывает их относительность.

Деррида противопоставляет понятие письма (и созданную им грамматологию) логоцентричной (метафизической) системе понятий (речь и слово), основанных на тождестве и наличии. Неметафизическое письмо относится, скорее, к различию и отсутствию. Письмо есть способ существования языка, в котором остаются следы.

След есть первоначальный смысл, нечто отображенное в письме, причём он не зависит от способа записи. След относится не к наличию, а к памяти, он есть прошлое, которое никогда не было настоящим[4]:717. След есть имитация наличия, призрак, иллюзия[10]:271. След существует до любых первичных установок и оппозиций.Различание находится вне мыслительных категорий. Оно есть неясный и двусмысленный переход (смещение) от одной вещи к другой, от одного полюса оппозиции к другому[12]:150. Деррида настаивал, что оно не является ни словом, ни концептом и не может быть понято в рамках системы знаков[5]:151.

Концепция деконструкции представлена Ж. Деррида в его программной работе «О грамматологии», вышедшей в 1967 году.

Он критикует традиционную европейскую философию за ее логоцентризм – структурирование мысли вокруг центрального элемента (в данном случае – слова или звука) и вытеснение из сферы познаваемого элементов, оказывающихся не-мыслью, не-мыслимым. Логоцентризм предполагает самодостаточность любых смысловых единиц, в то время как Деррида утверждает, что символы всегда отсылают к другим символам, существуя только в системе связей друг с другом, и отрицает их стабильность и универсальность[1].

Логоцентризм обуславливает существование бинарных оппозиций (формально-логических, мифологических, диалектических), составляющих основу европейского мышления и придающих ему иерархичность, т.к. одна из них непременно превалирует (добро и зло, рациональность и эмоции и т.д.). Задача деконструкции – проанализировать такую оппозицию и уравнять в правах оба компонента. На следующем этапе проблема рассматривается на таком уровне, где важна становится не сама оппозиция, но возможность или невозможность ее существования[2]
Деконструкция - это механический разбор на составные части и анализ их происхождения с целью понять, как работает целое. В случае текста – выявление противоречий между логикой и риторикой, между смыслом, содержащимся в тексте, и тем, что его (текст) вынуждает означать язык-посредник. Это своеобразная игра текста против смысла и выяснение степени самостоятельности языка по отношению к смысловому наполнению[1].

Для Деррида главное — не итоговая картина, а процесс работы: ему важно, чтобы вязкая толща языка-посредника, в которой барахтается человек, не затвердела, и он старается разбить ее трещинами, расчленить и перерасчленить. От этого — намеренная парадоксальность его терминологии: "след" (неизвестно чего), "письмо" до языка (потому что сквозь толщу посредников звучащая речь не доходит, и письменная становится важнее); от него же — демонстративная нестандартность стиля, напряженно стремящегося выговорить языком нечто отрицающее язык.

— Автономова Н. С. Деррида и грамматология

Теория деконструкции чрезвычайно важна для постмодернизма, в котором меняется само понятие текста[4], а язык из инструмента превращается в самостоятельное действующее лицо[5]. Деконструктивистский подход предполагает смещение фокуса с эксплицитного содержания текста на язык-посредник, выявление маловероятных деталей, маргиналий, которые раскрывают, "выдают" текст[4].
Концепция Деррида породила новое течение в архитектуре, получившее названиедеконструктивизм. Для него характерны отступление от классических форм, визуальная усложнённость и асимметричность, изломанные и нарочито деструктивные формы, а также подчёркнуто агрессивное вторжение в облик города

Знаменитый афоризм М. Маклюэна "The Medium is the Message" (Медиа - это и есть сообщение), прозвучавший в работе «Понимание медиа: внешние расширения человека» в 1964 году, т.е. за три года до того, как концепцию сформулировал Деррида, – это деконструктивистский анализ воздействия, которое средства коммуникации оказывают на человека. Фокусируя внимание на сообщении, адресат не воспринимает "посредника", роль которого в передаче информационного сообщения - месседжа – настолько значительна, что медиа из передаточного механизма становятся ключевым средством культурного производства.[4] [17]

Воздействие технологий как средств коммуникации происходит прежде всего не на уровне мнений или понятий; оно меняет сенсорные пропорции и схематизм построения восприятия.

— Маршалл Маклюэн. Понимание медиа: внешние расширения человека

Я сижу в парикмахерской, мне подают номер «Пари-матча». На обложке изображен юноша-негр во французской военной форме, он отдает честь, глядя куда-то вверх, очевидно на развевающийся там трехцветный флаг. Таков смысл зрительного образа. Но и при наивном, и при критическом восприятии мне вполне понятно, что означает этот образ для меня: он означает, что Франция — это великая Империя, что все ее сыны, без различия цвета кожи, верно служат под ее знаменем и что лучший ответ хулителям так называемого колониализма — то рвение, с каким этот чернокожий служит своим «угнетателям». Итак, передо мной здесь опять-таки расширенная семиологическая система: в ней есть означающее, само уже образованное некоторой первичной системой («чернокожий солдат отдает французское воинское приветствие»), есть означаемое (в данном случае — намеренно неразличимое смешение «французскости» и «военности») и, наконец, есть наглядность означаемого, проступающего сквозь означающее .

— Ролан Барт. Мифологии

Схожие проблемы поднимает Ж. Бодрийяр, рассуждая о стадиях развития символа (образа): отражение фундаментальной реальности – маскировка и искажение этой реальности – маскировка отсутствия фундаментальной реальности – полная утрата связи с реальностью и превращение символа в свой собственный симулякр[
Применительно к массовой культуре термин «деконструкция» закрепился в значенииревизионизма – переосмысления традиционных или устоявшихся сюжетов и тропов. Это яркое проявление культуры постмодернизма, которая оперирует готовыми формами и художественными стилями, обращается к вечным сюжетам и темам – и сквозь призму иронии и самоиронии показывает их неестественность и неприменимость к современной реальности[5].
Деконструкция понимается как разбор тропа с целью лучше понять его смысл. Часто это означает выявление неизбежных в архетипической структуре тропа противоречий и доказательство его несостоятельности в другой ситуации или в реальной жизни. Простейший и самый распространенный способ применения деконструкции к тропам в произведениях массовой культуры – постановка вопроса «Какие последствия возымел бы данный троп в реальности? Какими обстоятельствами было бы обусловлено его появление?»[20]

Нередко (но не обязательно) деконструкция исходного произведения носит мрачный и даже циничный характер.

Пародия, таким образом, может рассматриваться как форма деконструкции[22]. Очевидно, что это явление, несмотря на характерные для постмодернизма особенности, имеет значительно более длинную историю.

  • «Госпожа Бовари» Г. Флобера - деконструкция жанра любовного романа. Эмма Бовари увлекается романтической литературой и пытается принимать решения и строить свою жизнь в соответствии с законами жанра – что в итоге приводит к катастрофическим последствиям. Даже самоубийство, которое она совершает, верная своим романтическим идеалам, не несет в себе ничего возвышенного и эстетичного.
  • «Песнь Льда и Огня» Дж. Р.Р. Мартина – ярко выраженная деконструкция жанрафэнтези. Классические элементы сюжета (законный наследник престола возвращается из изгнания) и герои помещаются в средневековые реалии. Автор намеренно обыгрывает клишированные ситуации, обманывая ожидания читателя: главный протагонист погибает в первой книге из-за верности своим нравственным принципам; освобожденный от рабства город погружается в хаос и т.д.
  • В «Холодном сердце» принц, объект влюбленности героини, оказывается корыстным и эгоистичным, и она отвергает его, тем самым деконструируя классический диснеевский сюжет.
  • В сериале «Once Upon a Time» происходит деконструкция известных сказочных сюжетов: Красная Шапочка оказывается оборотнем, Питер Пэн – антигероем, держащим Венди в заключении и т.д.

Мемы&медиавирусы

Loading...