воскресенье, 19 июня 2016 г.

Бодрийяр рассматривает собственную теорию скорее как «радикальный модернизм», чем постмодернизм

Онтология Бодрийяра: 
эмпирическое исследование и отказ от реального 
Стивен Дж. Коул
Department of Sociology, University of Alberta, Edmonton, Canada
 

ХОРА. 2010. № 1/2 (11/12)

Перевод с английского Л. Кудри


 
I. Введение 
Использование работ Бодрийяра в качестве основы для эмпирического исследо-
вания может казаться неприемлемым, поскольку он пытается ликвидировать «принцип
реальности». Поэтому возникает вопрос, каким образом теория, отрицающая «реальное
и  реальность»,  может  использоваться  для  проведения  эмпирического  исследования?

 

Реальность, еѐ понятие или принцип, подразумевает, я считаю, целую систему цен-
ностей, связанных с этим принципом. Реальное как таковое включает возникновение
и конец, прошлое и будущее, цепь причин и следствий, протяжѐнность и рациональ-
ность. Нет реального без этих элементов, без объективной структуры (configuration)
дискурса. И оно исчезает при смещении внутри этой констелляции1.
 
Из этой цитаты, одного из редких случаев, когда Бодрийяр излагает, что он в
действительности понимает под реальностью, становится ясно, что «убийство реаль-
ного» у Бодрийяра влечѐт скорее смерть концептуальной системы, чем отказ от са-
мого материального мира. Бодрийяр как нимало не сомневается в существовании ми-
ра  эмпирического  опыта,  так и не  считает  эмпирическое познание излишним либо
бесполезным.

Уже в период работы над текстом «К критике политической экономии знака»
Бодрийяр осознавал, как эмпирическое исследование симулирует реальность в тео-
рии. Например, многие социологические исследования изучают потребление как при-

знак социального статуса; тем не менее, как считает Бодрийяр, этот подход скрытым
образом содержит «порочный круг в рассуждении об объектах, отождествляемых с
какой-либо социальной категорией, которая, как покажет уже полный анализ, описана
на основе этих же объектов  [...] Здесь возвратная индукция скрывает круговую де-
дукцию1». Выражаясь иначе, определѐнные объекты действуют как знаки/референты
для теоретической классификации (социальных категорий), в то время как сами соци-
альные  категории  обусловлены потреблением  указанных  объектов. Таким  образом,
объекты  (знаки) не обозначают какую-либо реальную социальную категорию  (озна-
чаемое); и означающее, и означаемое являются знаками, симулирующими реальность
в теории. Тем не менее, данные проблемы не лишают значимости эмпирическое ис-
следование. На протяжении всей своей научной карьеры Бодрийяр доказывает, что
данное исследование не может познать «реальность» или претендовать на это, если
симуляция остаѐтся для него неосознанной. Рассматривая Бодрийяра в таком ключе,
невозможно  увидеть  новизну  и  радикальность  его  мысли,  поскольку  уже  до  него
Маркс обрушил свою критику на проблему теоретической/буржуазной «реификации»
и особенность эмпирического исследования, заключающуюся в склонности к воспро-
изводству теоретических допущений.

 

вне  про-
странственно-временной  дистанцированности  субъекты  не  способны  воспринимать
что бы то ни было, поскольку всѐ множество вещей представляло бы собой нечто не-
упорядоченное (crowded together)3. Следовательно, объективность является следстви-
ем той иллюзии, будто вещи сосуществуют в реальном времени. Тем не менее, Бод-
рийяр считает эту иллюзию необходимой, поскольку без неѐ мы не могли бы иметь
какое-либо знание. Объективность и иллюзия, таким образом, не могут быть проти-
вопоставлены, поскольку иллюзия неотъемлема от реальности.

пока догадки и от-
крытия Бодрийяра применялись в области искусства, культурологии,  а  также в  социологии  культуры  и  медиа,  «теоретики  настойчиво  отказывались  воспринимать
Бодрийяра серьѐзно… были склонны набрасываться на его работы, считая их поверх-
ностными и даже незначительными. Они отвергали их как “дутую семиотику” и “ду-
тую социологию” (“airhead semiotics” and “airhead sociology”)»1.

Например, Бэст утверждает, что у Бодрийяра «отказ от потребностей в
целом – это идеалистический жест, отрицающий физическое тело»2. Тем не менее, в
одной из своих ранних книг Бодрийяр четко ограничивает «потребление» потребле-
нием «различия» посредством заменяемых объектов. Поскольку пища не может быть
заменена чем-либо еще, голод, следовательно, не является актом потреблении; оче-
видно, что у нас действительно имеется «функциональная потребность» в пище3.

Статус  псевдоинтеллектуала,  «отрицающего  реальность»,  закрепился  за  Бод-
рийяром вследствие полемических схваток вокруг постмодернизма в 1980-х – начале
1990-х гг. Сегодня основания этой схватки хорошо известны. В то время как постмо-
дернисты ставили под вопрос все формы гносеологической и онтологической досто-
верности, объявляли конец метанаррации и предвещали смерть социального, другие
изображали постмодернизм как аполитичную, идеологически ангажированную форму
мысли. Вновь созданные кафедры культурологии конкурировали между собой из-за
ограниченных университетских фондов в ходе урезания бюджета в 1980-х гг., учреж-
даемые  дисциплины  и  кафедры  оказались  разделены  явлением  постмодернизма  в
науке. Впоследствии сам термин «постмодерн» использовался либо как обозначение
для переднего края развития теории, либо в смысле падения теоретического уровня
до  тривиальной  и  асистематичной  формы  мысли.  В  этой  напряженной  атмосфере
Бодрийяру приклеили ярлык «первосвященника постмодернизма».

 

Поскольку многие критики обвиняют Бод-
рийяра в отрицании реальности, некоторые выдвигают такие же обвинения в полном
объеме против квантовых физиков. Таким образом, я обращусь к физике, поскольку
кажется, будто работы Бодрийяра об «исчезновении» эмпирических объектов и «ут-
рате  внешнего  референта»  ограничены  только  сферой  семиотики  или  философии.
Однако, как мы увидим, квантовая физика также служит определенным основанием
для утверждения Бодрийяра о том, что объект, или референт, сбивает нас и ускольза-
ет от наших попыток определить и идентифицировать его.

 

современная физика обусловила под-
рывной анализ «визуального знания» Бодрийяра, поскольку вызов, брошенный кван-
товой физикой классической механике, связан с визуальным наблюдением объекта:
несмотря на  то,  что  в  классической механике прямое наблюдение параметров  воз-
можно, такая возможность отсутствует для систем квантовой механики. Итак, физики
могут наблюдать и определять квантовые объекты только в ходе их реакции на внеш-
нее воздействие или в акте взаимодействия с инструментом1. Уже такие взаимодейст-
вия меняют импульс объекта и его траекторию, делая невозможной одновременную
фиксацию его импульса и местоположения. По этой причине «принцип неопределѐн-
ности Гейзенберга»  утверждает, что наблюдение в квантовой физике  является  воз-
мущением скорее в своем принципе, чем в своих следствиях (in practice). Тем не ме-
нее, такая неопределѐнность, фиксируемая в наблюдении, является вторичной по от-
ношению к онтологической неопределѐнности самого объекта.

 

Бодрийяр утверждает, что, как и экран в
экспериментах  ученых-физиков,  дисплей  компьютера  или  экран  телевизора  скорее
проектируют реальность, чем отображают еѐ:
 
Свет телевизора исходит из ниоткуда и ничего не отображает. Всѐ происходит так,
будто экран сам по себе является причиной и источником тех явлений, которые появ-
ляются на нем, последствия таких софистических рассуждений о системах «объектив-
ного» схватывания настолько серьѐзны, что они отменяют саму объективность их ста-
новления2. 

Из двух этих цитат нам становится ясно, что, несмотря на то, что «экран» под-
разумевает телевизор или компьютер, данное понятие также отсылает ко «всем сис-
темам записи и контроля» или «поверхностям с надписями» 3

любая система записи, будь то научный аппарат, опрос или
исследование, либо устройство фиксации звука, представляет собой некий «экран»,
который скорее проектирует симулированную реальность, чем отображает изначаль-
ную. Поскольку экраны «проектируют» объект, или референт, их функционирование
создаѐт определѐнные препятствия для нахождения настоящего (true) референта, та-
ким образом, «в горизонте науки объект исчезает1». Так, Бодрийяр приходит к сле-
дующему выводу:
 
Мир сегодня вовлечен в разногласия, отказ от законов, парадоксально, но даже в
отношении законов физики… Это происходит не в силу недостаточного развития на-
ших науки и технологий, как раз наоборот. Чем ближе в ходе экспериментов мы ста-
новимся к объекту, тем сильнее он скрывается от нас… Мы не можем полагаться на
оговорки  касательно неудовлетворительного развития научного, интеллектуального,
умственного аппарата. Этот аппарат уже дает все, что он только может дать; он реа-
лизуется так интенсивно, что даже вышел за границы своих собственных определений
рациональности2.

Бодрийяр делает вывод о том, что «неопределѐнность проса-
чивается во все сферы жизни, и совершенно не ясно, почему еѐ действие могло бы
быть ограничено только областью науки»3. 

Трудности,  связанные  с пониманием  внешних объектов, привели к  тому,  что
учѐные обосновывают истину скорее посредством измерения объектов, полученного
на основе наблюдения, а не самими объектами4. Однако, Бодрийяр называет этот ин-
струменталистский сдвиг «ограниченной революцией», поскольку она потерпела не-
удачу, принимая во внимание гораздо более радикальную гипотезу, согласно которой
объекты активно сопротивляются нашему анализу5. Он отмечает, что в общественных
науках наши «объекты» (люди) могут искусно уклоняться от анализа социолога, да-
вая неверные ответы, необоснованные ответы или вовсе отказываясь отвечать. Так,
Бодрийяр утверждает, что поскольку традиционно считается, что «субъект» подчинен
своему объекту в обращении с ним и исследовании, объект действительно активно
подчиняет себе субъект6. Эта позиция, согласно Келлнеру, продолжает прежнее ис-
следование  Бодрийяра  в  отношении  того,  каким  образом  мир  объектов  управляет
субъектом. В то время как изначально он утверждал, что товары очаровывают субъ-
ектов  в обществе потребления,  так и  теперь  он  доказывает,  что  объект полностью
дестабилизирует субъекта и расшатывает «философию субъективности

минировала во французской мысли с Декарта»1. И если легко понять, как обществен-
ность намеренно уклоняется от прямых ответов в социологических опросах, Бодрий-
яр никогда достаточно полно не объясняет, каким образом объект может иметь «на-
мерение».  Поскольку  объект  лишѐн  субъективности,  возникает  его  концепция  со-
блазна, так как наша неспособность фиксировать объект и точно определить его вво-
дит нас в соблазн исследования широкого спектра практик и действий2.
Смещение объектом субъекта заставляет Бодрийяра обратиться к новой ради-
кальной форме теоретизирования, которая кладет конец симуляции объекта3. Поэто-
му, чтобы нарушить код западной сигнификации и рациональности, тексты Бодрийя-
ра  становятся всѐ более «поэтическими» и «перформативными». Однако, Бодрийяр
утверждает,  что  эта  новая  форма  теории  не  будет  принята  теми  теоретиками,  кто
прошел выучку строгой научной методологии:
 
Обычно мы считаем самой трудной вещью следование протоколам экспериментов
и верификаций. Но в действительности труднее всего отказаться от истины и возмож-
ности верификации, оставаясь как можно долго на скрытой, противоречивой обратной
стороне мысли4.
 
Чтобы покончить с  симуляцией,  теория должна выйти из области  аналитиче-
ской каузальности к «поэтическому миру» воображения и иллюзии5. Однако, эта «по-
этика иллюзии» не является просто метафизической, так как иллюзия материальна6.
Согласно  теории  Большого  взрыва,  после  первоначального  выброса  энергии,  пока
Вселенная остывала и расширялась, образовалось неравное количество материи и ан-
тивещества. Однако, согласно Бодрийяру, антивещество «создаѐт нечто вроде неви-
димого параллельного мира, анти-Вселенную»7. В связи с этим антивещество являет-
ся двойником и противником (the dual/duel) материи точно так же, как смерть по от-
ношению к жизни. Тем не менее, Бодрийяр убеждѐн, что как  западная деструкция
символического  обмена  смерти  и  жизни  обусловила  современную  ситуацию  бес-
смысленности,  так  и  исключение  антивещества  «купирует»  и  ограничивает  реаль-
ность;  следовательно,  наше  восприятие  реальности – иллюзия8. Таким  образом,  не-
смотря на то, что ограниченная материальность согласуется с физическими законами,
сами эти законы не являются «истинными», поскольку являются следствием «онтоло-
гического упрощения»:
 
Я обнаружил, что, по крайней мере на символическом уровне, наша реальность,
возникшая из радикального упрощения космоса, больше не имеет истинной ценности;
лишѐнный своего двойника, своей темной стороны, наш мир – это дефинитивная ил-
люзия. Мы пытаемся обнаружить следы этой иллюзии, знаки изначального преступ-
ления против негативности, которое началось с элиминации антивещества9.

Батлер делает вывод о том, что работу Бодрийяра
 
не только нельзя понимать просто как торжество симуляции, конец реального, как
это сделало бы большинство комментаторов. Скорее, его проблема заключается в том,
как  мыслить  реальное,  когда  всѐ  является  симуляцией,  как  использовать  реальное
против попыток различных систем рациональности объяснить его. Неожиданный по-
ворот. Бодрийяр выступает как защитник реального от всех попыток говорить о нѐм,
включая, конечно, свои собственные1.

Итак, несмотря на то, что теория не может когда-либо «схватить» реальность,
мы, тем не менее, можем мельком взглянуть на неѐ, если на мгновение приостановим
действие  симуляции.  Однако,  такие  проблески  реальности  наиболее  различимы  в
перформативных текстах, лакуны и несоответствия которых выявляют границы стро-
гой рациональной аргументации, доминирующей в западной теории. Таким образом,
подобно символическому обмену, обнаруживаемому в некапиталистических общест-
вах, теория представляет собой форму обмена, которая бросает вызов коду западной
сигнификации.

сам Бодрийяр рассматривает
собственную теорию скорее как «радикальный модернизм», чем постмодернизм5

 

По-
зиция  Гейна  тесно  связана  с  определяющим  различением  судьбы  и  случайности  у
Бодрийяра. В то время как случайность подразумевает хаос и произвольность, Бод-
рийяр  вкладывает  в  понятие  судьбы  значение  обусловленности,  необходимости  и
фатума6. Таким образом, фатальная теория не только наделяет систему способно-
стью,  которая  является фатальной,  но  и  отсылает  к французской  коннотации  «фа-
тальный», «фатум» в смысле предустановленного порядка. Фатальная теория в сим-
волической форме стремится восстановить порядок и значение в современном утра-
тившем смысл мире – эксплуатирует две самые «непостмодернистские» темы7

 

Начиная ранними  текстами об обществе потребления и  заканчивая поздними
работами о квантовой физике, Бодрийяр интересуется, каким образом объект начина-
ет соблазнять субъекта, управлять им и, наконец, ускользает от него. Обозревая весь
корпус его работ, нигде в действительности мы не найдем того, чтобы он серьѐзно
«отрицал реальность материального мира». Хотя его  тексты о квантовой физике не
имеют своей целью внести вклад в саму квантовую теорию, они действительно пока-
зывают, что Бодрийяр заинтересован в изучении и понимании эмпирических объек-
тов и феноменов в ходе эмпирического исследования. Итак, моя трактовка Бодрийяра
подтверждает позицию Мирчандани относительно того, что, несмотря на то, что по-
стмодернистская теория началась как эпистемологическая критика, постмодернисты-
эпистемологи в действительности признают эмпирически наблюдаемые социальные

изменения,  которые  ускорили  рассуждения  о  новой  эре»1. Мирчандари  убеждѐн  в
том, что, поскольку социология использует постмодернистские эпистемологические
наработки в изучении новых форм постсовременной социальной реальности, мы мо-
жем  засвидетельствовать  некоторый  сдвиг  от  постмодернистской  эпистемологии  к
постмодернистскому  эмпирическому  исследованию.  В  своѐм  собственном  еще  не
опубликованном  исследовании  современной  ситуации  производства  и  потребления
музыки я, например, обращаюсь к пониманию Бодрийяром симуляции с целью обос-
нования эмпирического исследования в отношении производства и технологии музы-
ки. Таким образом, эмпирические исследования, моѐ собственное и других теорети-
ков,  показывают,  что  позиция  Бодрийяра  хоть  и  небезупречна,  но может  служить
очень  ценной  теоретической  основой  для  эмпирического  исследования  и,  следова-
тельно, пренебрежительное отношение к ней как к «метафизической бессмыслице»
необоснованно. 

Мемы&медиавирусы

Loading...