суббота, 23 апреля 2016 г.

Эмбрионы слов

Есть некая хронически ускользающая от того, чтобы быть отчетливо сформулированной, тема. Она в том, что есть слова, означающие конкретные предметы. Или же - обобщающие класс предметов, между собой весьма схожих. Например – стол. Экстенсионал, интенсионал – речь здесь про все вот это, но простым языком.

Есть слова, означающие абстрактные категории. Например – трансцендентный. Выразить сложно такое вот чувство – оно в том, что слова типа трансцендентный, гегемон, тренд, справедливость и прочие прикрывают собой некую смысловую бездну. Подобно ряске на болоте, создающей иллюзию зеленой лужайки, по которой запросто можно ходить без опаски. В чем и состоит настоящая задача всех этих слов-гипотез, слов-предположений, слов-абстракций, слов-пожеланий, обозначающих лишь то, что что-то “вот здесь” хорошо бы было отыскать – такое, чего можно было бы обозначить словесно. С той только целью, чтобы из бреши в уютной сети слов наконец перестал дуть сквозняк реальности, словесного выражения не имеющей.

“Физическая” аналогия такая – есть слово электрон. Оно обозначает некий участок пространства, стойко обнаруживающий некие свойства – притягиваться, отталкиваться, быть “заряженным” и мн. др. Т.е. как бы речь идет о неком предмете. Но другой термин дырка – означает лишь отсутствие электрона в том месте, где он мог бы оказаться. Если данное слово что-то и означает, то, скорее, некий мысленный эксперимент. Причем это еще не самый худший случай.

Познание, эпистемология, метафизика, наука, все интересы человека сосредотачиваются вокруг человеческих потребностей и человеческого опыта. И хотя может показаться, что ничего нового в этом нет, это действительно новый подход, отличный от принятого ныне немецкого стиля интеллектуальной деятельности. Разработанные Лейбницем, Кантом и Гегелем приемы поиска решений путем движения от абстрактного и априорного поучительны и изящны, но неполны и зачастую неприменимы. Они выводят точные ответы на конкретные вопросы из великих абстрактных слов, которые, так сказать, были в начале. Опасность состоит в том, что поскольку эти абстрактные слова не нужно выводить из конкретного опыта, они могут становиться "воздушными словами", как я их называю. Подобно шарам, наполненным гелием, они уплывают ввысь, утрачивая всякую связь с землей. Абрахам Маслоу

Термин тренд или справедливость тоже предлагают нам провести подобного рода мыслительный эксперимент: то есть порассуждать на манер Маслоу – а что бы было, если бы у человека была настоятельная потребность в справедливости? Существовал бы, например, орган, вырабатывающий “справедливые” гормоны?

Или – а что если бы тренд был бы реализован в виде физической шестеренки, приводящей в движение остальные винтики и колесики - с точно тем же итоговым результатом, что мы наблюдаем?

Что такое сознание? Перечитав десятки определений, понимаешь, что ничего не понял. Если образование – это то, что остается после того, как определения забыты, то результат печалит.

Между тем, ни сами предметы, ни абстрактные понятия мы не воспринимаем самим сознанием непосредственно, а только при посредничестве органов чувств. Как правило. 

Получается, что любое слово – есть некое коллективное ментальное состояние. К которому стягиваются, приближаются индивдуальные ментальные состояния сразу множества людей. Причны его возникновения могут быть самоочевидными – допустим, есть некий предмет физического мира, требующий навыков с ним обращения. Или не очевидными – множество людей посмотрело популярный сериал, причина в этом.

То есть, слово живет в неком фрагменте реального или виртуального мира. Даже после того, как оно превратилось в некую внутри-лингвистическую абстракцию вроде модального глагола. Все равно. Древняя этимология любого слова, вплоть до артикля, восходит к реальности, ее фрагменту, отразившемуся в сознании множества людей. Чем предоставим заниматься вплотную последователям языковеда Марра и математика Фоменко. Нам же интересны мемы.

Итак, любая (объективная или виртуальная) реальность должна отразиться во внутреннем ментальном состоянии. Которое, в первом, примитивном приближении, можно понять и описать как сложную сеть взаимосвязей. Если совсем грубо – то как граф.

Поиск оптимальной, наиболее экономичной сети связанных между собой слов, отражающей главные моменты внутренней коллективной карто-графии можно назвать вербализацией, подобно тому, как процесс превращения аналоговых величин в измеримые называют оцифровкой.

Оцифровка всегда делается с определенной погрешностью, вербализация тоже сопровождается случайными и систематическими ошибками, в которых, если вдуматься, нету ничего необычного. То есть язык не является самодовлеющей ценностью, аксиомой, которую не обсуждают. Это всего лишь попытка оптимального отражения (заведомо противоречивого) коллективного ментального состояния, т.е. одна из множества других возможных версий. В чем убеждает, например, факт наличия разных национальных языков.

Даже если попробовать отнестись к языку догматически, все равно остается свобода выбора языковых конструкций в рамках индивидуальной речи, сквозь которую проглядывает ни что иное как внутреннее, чисто субъективное ментальное состояние конкретного человека, использующего данный конкретный язык. Так, симптоматичной ошибкой советских граждан, изучающих английский, было использование слишком жесткого must по любому поводу. В чем не было ничего удивительного, ибо этот самый маст по факту окружал их повсюду.

Такие фразы, как «это невозможно» и «я должен...», — явный сигнал того, что у вас есть свои предубеждения, говорит специалист по стрессоустойчивости, Эндрю Уиттман, доктор философии и автор книги «Эпицентр лидерства: сам себе CEO» (Ground Zero Leadership: CEO of You). Страх или чувство внутреннего сопротивления по отношению к чему-либо — верный признак наличия скрытых убеждений, которые и провоцируют такие реакции.

http://surfingbird.ru/surf/5-sposobov-borby-s-lozhnymi-stereotipami--ur6Md4433#.VxB71_mLTIU

Мем можно рассмотреть как некий минимально допустимый фрагмент отраженной сознанием реальности, теоретически способный породить новое слово. Образно говоря, мемы – это эмбрионы новых слов. С мемами все обстоит в точности как с икрой рыб: только одна из миллиарда икринок действительно способна развиться до состояния рыбы - в свою очередь способной метать икру дальше. Что не отменяет того очевидного факта, что и менее удачливые икринки – это тоже икра. И ничто иное как она. Это несомненно.

То есть у мема как бы есть имманентно присущая ему “цель” – породить новое слово. Говоря иначе – цель (наиболее экономичным) вербальным путем отразить некую ментальную общность, неким незримым образом уже объединяющую группы людей.

Вернемся к термину сознание, определение которого мы (как бы лично) напрочь забыли. С чем ассоциируется сознание – с человеком, с животным или с тем же столом? Сделаем себе ассоциативный тест, как говорят психологи. Итак

· Никто не обделяет животных правом на то, чтобы и они тоже… поэтому мы можем…

· Стол как и всякие предметы обихода являются результатом деятельности человека, направленной на… а значит…

· Короче – самая сильная ассоциация сознание+человек.

Если представить цепочку ассоциаций в виде многомерной сети, то имеет смысл разбить эту территорию на округа, области, районы, центры и прочие поселки городского типа. Каждому из которых можно дать вербальное обозначение. Типа Арбат.

· Почему Арбат?

· Что значит – Арбат?

· Зачем – Арбат?

· Не важно. Просто – Арбат.

Понять нельзя, остается лишь запомнить как правильно, однотипным со всем образом следует шелестеть губами по поводу данной территории, имея ее ввиду. В конце концов, сеть семантических связей упирается в такие вот узлы, внутрь которых уже не проникнуть. Слово – заимствовано. Из языка, сгинувшего вместе с неандертальцами. В настоящее время ведутся дополнительные археологические раскопки с целью обнаружения новых фрагментов глиняных горшков.

Слово не есть продукт индивидуального сознания, а есть результат – коллективного. Выявив статистикой наиболее частые ассоциации в среднем по популяции мы получаем некий минимум миниморум, являющийся общим знаменателем для великого множества индивидуальных ментальных состояний, способный напомнить о них сразу многим наиболее простым и быстрым путем. Сообщив данное слово, определенный набор звуков собеседнику, мы с высокой степенью вероятности сможем угадать, в какое ментальное состояние, схожее с нашим, он придет. А помнишь, Алеша, дороги смоленщины? О, да. Алеша помнит. И не только смоленщину. И не один Алеша. И – даже уже не он.

Мемы часто третируют за то, что они позволяют манипулировать толпой. Как бы вторгаться в мозг, хотя если такое вторжение и было, то задолго до того как мем появился.

Но почему-то никто еще не додумался до схожей вещи – произнося слова, мы тоже манипулируем субъективным миром собеседника. И - еще как! Если кому так нравится слово манипуляция, то коммуникация – это сплошное манипулирование. И наоборот: мемы – есть еще одно средство коммуникации, имеющее, разумеется, определенные отличия по эмотивно-мотивирующей части (в чем они подобны, например, пейоративам), формату, (технической) коммуникативной среде и пр. и пр. Но – все равно это средство коммуникации. Которое можно использовать как д-р Геббельс, а можно – во вполне добросовестных целях: в целях расширения “вокального” вербального диапазона на паралингвистику. В целях - ухватить из одуряюще-утомительного монолога повседневности нечто новенькое. И т.д.

В коллективный концепт по поводу того или иного слова мы включаем как отредактированную до состояния телеграфного столба болванку-определение из словаря или умного учебника. Которое можно забыть. Но не утратить из-за своей забывчивости индивидуальные ассоциации, представления и пр. В том числе – не утратить и минимальную часть всего этого разнообразия в виде способности к коммуникации с “остальными” людьми. В чем-то схожую с дислексией. Чего точно значит слово мы не знаем, как бы перепоручив весь этот словарный круг забот окружающим. Зато – мы точно знаем, какое обычно действие данный набор звуков на них оказывает. Причем знаем лучше всякого лингвиста. Ибо мы, а не он, стоим за кассой каждый божий день от заката до рассвета.

Татарскому достаточно было коротко глянуть на руки клиента, чтобы понять, можно ли его обсчитать и на сколько именно, можно ли ему нахамить или нет, вероятна ли возможность получить фальшивую банкноту и можно ли самому сунуть такую банкноту вместе со сдачей. Виктор Пелевин.

Индивидуальное наполнение вербального маркера субъективным, интимного характера содержанием гораздо богаче любого словарного определения. В первом приближении тут разница как между мультимедийным словарем и текстовым. Хотя ясно, что и это отнюдь не все – разница гораздо разительнее. Ведь ни один словарь не вместит запахи, звуки, интуицию и эмоции, которые должно испытывать в данной конкретной связи.

Механическая сумма индивидуальных ментальных состояний (в том числе неправильных, “неправильных”, противоречивых, откровенно глупых, обогнавших время на сотни миллиардов лет и т.п.) – это и есть коллективный концепт. Разница тут в том, что никакого статистического выявления или усреднения в целом по больнице с целью определения “истинной температуры” мы здесь не делаем. Просто принимаем коллективный концепт в том состоянии как он есть. Предполагая, что если мы что-то думаем и чувствуем по конкретному поводу, то это делают и другие. Причем - не обязательно в точности так же как мы.

Таким образом, слово есть выражение ментального состояния. С одной стороны, оно типичное для многих, ибо в противном случае это было бы не слово, а неологизм для персонально-семейного употребления. С другой стороны, каждое слово, оформившее постоянный контракт с каким-нибудь Самым Главным на данный момент времени словарем, сдавшей ему свою трудовую книжку, получившее от него характеристику типа жарг. арх. прост. разг. и т.п. является вещью сугубо индивидуальной для каждого человека. Для одного - это малая часть 7 тома сочинений Канта, который он может начать цитировать наизусть с любой страницы и в три часа ночи. Для другого – практического знание о том, как обычно теряют силу воли слоны, заслышав такие вот звуки боевой дудки. Или как-то так.

Язык – это существенно коллективный феномен. Причина его возникновения – адаптация больших групп людей, повышение их шансов на групповое выживание, но не на выживание индивидуальное – для каждого, кто языком пользуется. Думать словами – упрощать себе задачу коммуникации с прицелом на то, что главным фактором выживания в современном мире является фактор социальный. Приучив себя к чисто словесному мышлению, мы сразу производим готовый коммуникативный продукт не самого лучшего качества, но не требующий дальнейшей оцифровки-вербализации. Расплачиваясь за это тем, что язык не является наилучшим способом отражения действительности, отнюдь не сводящейся к реальности социальной. Если социум погружается в пучину постмодернизма, то привыкнув полагаться на социум, мы затаскиваем внутрь себя все его текущие проблемы и коллективные когнитивные болезни. Использование языка в процессе индивидуального мышления описывается через стремление сэкономить усилия, подобное тому, как мы покупаем готовое ПО вместо того, чтобы попробовать самим его написать. Проблемы начинаются тогда, когда служебное по своей сути ПО начинает претендовать на то, что кроме него не может существовать ничего иного.

Мемы&медиавирусы

Loading...